Отдельное "чествование 75-летней годовщины смерти¹ М. Ю. Лермонтова" состоялось 15 июля в саду училища. Обстоятельства военного времени не позволяли отметить день памяти, как намечалось, на подобающем общевойсковом уровне, и поэтому в 10 утра состоялась только панихида с присутствием находившихся в расположении города "николаевцев". В этот же день юнкера 6-го ускоренного выпуска дислоцировались в лагере у реки Ижора, где учились плавать с лошадьми. В 5 часов дня, после молебна о даровании победы Русским войскам была провозглашена "Вечная память на поле брани убиенным" и отдельно воину Михаилу. По окончании богослужения состоялся торжественный доклад о жизни Лермонтова, вечер закончился чтением посвященных ему стихов поэтов-юнкеров школы.

Приводя некоторые из них, мы хотим обмолвиться о существовании особой поэтической традиции в русской кавалерии. В отличие от творчества таких авторов, как К. Р. или Надсона,² только ей была присуща непосредственная связь с романтикой военной службы. Неуловимая легкость песен Изюмских гусар, строфы Евгения Маленина и князя Владимира Палея, творчество Николая Гумилева³ и другие вещи гусарских поэтов располагали к оценке их произведений, как преемственных от военной лирики Лермонтова и Дениса Давыдова. Где еще это могло процветать на таком уровне? В Гвардейской Кавалерийской Школе весь личный состав знал наизусть и "Юнкерскую молитву", и "Бородино". Подражание "гусарским" стихам Пушкина и Лермонтова считалось преимущественной традицией данного училища, хотя все и понимали, что слава их — всероссийская.

"Тема Лермонтова" существовала во всех четырех полках, где некогда он служил и особенно в стенах училища, считавшегося правопреемником Школы Гвардейских подпрапорщиков. В сравнении с современными понятиями о традициях прошлого, нам представляется интересным рассказать о том, как на "внеклассном" и официальном уровнях относились к памяти знаменитого однополчанина царские офицеры.

Уже после Крымской войны в лейб-гвардии Гусарском Его Величества полку очевидцами прошлых событий и отдельными ревнителями русской военной культуры начался сбор и поиски вещей и документов, связанных со службой и творчеством покойного поручика Лермонтова.

Наконец, посмертная слава его засияла ярко и не только в кругах, близких к литературе, но и на уровне казарм, гауптвахт, манежей, столовых; словом, даже тех помещений, где не мог он и бывать — по причине их несуществования в то время. Так, в военно-исторической печати Русского Зарубежья, в воспоминаниях выпускников Николаевского Кавалерийского Училища, иногда попадаются ссылки на принадлежность местных поговорок или надписей в карцере лично Михаилу Юрьевичу. Здесь важно напомнить, что здание, в котором он учился, находилось на месте Мариинского Дворца. Это был так называемый дом графа Чернышева, построенный по чертежам В. Деламота. В связи со вступлением в брак Великой Княжны Марии Николаевны, ей было выделено именно это место в 1839 г. Школа переехала и заново отстроилась на линии, переименованной еще до революции в Лермонтовский проспект (материалы к истории 100-летия училища в 1923 г. (!) сост. в 1916 г. Столпянским).

«Смирись, гордый человек!» — Ну вот и смирились. Во внешней политике — до Цусимы, а во внутренней — до того, о чем и говорить непристойно, до Ната Пинкертон¹¹⁹. Начать Пушкиным и кончить Натом Пинкертоном,— что бы сказал Достоевский о таком смирении?

Нельзя, конечно, обвинять ни Пушкина, ни Достоевского за то, что сейчас происходит в русской литературе и в русской действительности. Но должна же существовать какая-нибудь связь между последним полвеком нашей литературы и нашей действительности, между величием нашего созерцания и ничтожеством нашего действия. Кажется иногда, что русская литература истощила до конца русскую действительность: как исполинский единственный цветок Victoria Regia, русская действительность дала русскую литературу и ничего уже больше дать не может. Во сне мы были как боги, а наяву людьми еще не стали.

Однажды, было, спящий великан проснулся, рванулся к действию, но и действие оказалось продолжением сна — и снова рухнул великан на свой тысячелетний одр.