С утра 27 июля 1841 года в Железноводске, несмотря на прохладный кавказский климат, было жарко. Не помогла даже серная ванна, которую он принял, чтобы сравнить с пятигорскими ваннами. Результат сравнения был положительным, и они со Столыпиным закупили наперед по пять билетов на следующие лечебные сеансы. Лермонтов усмехнулся, вспомнив, как недовольно вздернулся черный ус Монго когда тот узнал, что один билет на сеанс стоит 2 руб. 50 коп. В Пятигорске ванны стоили на 10 копеек дешевле. "Интересно, - подумал Лермонтов, - это в нем от природы или он уже привык считать каждую лишнюю копейку? Однако, до чего же жарко! Положительно, нужно возвращаться в Пятигорск". Там, у подножия Машука, всегда было прохладнее. И тут Лермонтов опять усмехнулся, поняв, что даже если бы он и не хотел, то все равно должен был вернуться. Сегодня вечером они стреляются с Мартыновым.

С того момента, когда во дворе у Верзилиных на него петухом наскочил Мартышка и стал нести что-то о "непозволительных шутках при дамах", Лермонтов не вспоминал ни о нем, ни предстоящей дуэли. Это было смешно: стреляться из-за такой мелочи! Лермонтов никак не мог понять, почему так бесится Мартынов, стоит только назвать его "горцем с большим кинжалом". У него действительно большой кинжал. Ну, может, в альбоме для рисунков, отведенном специально для Мартынова, он получился немного больше и живописнее... А что, тот рисунок очень недурно вышел: во всяком случае на нем Мартынов без этого дурацкого костюма горца, но зато с кинжалом. Правда, он там вообще без всякого костюма... Да нет, не мог Мартышка на это разозлиться! Они всегда шутили и давали друг клички и прозвища. Чем, например, "Мартышка" хуже "Майошки"? Ничем. Думать об этом было утомительно и неинтересно, и Лермонтов стал размышлять над сюжетом будущего романа: Тифлис, время генерала Ермолова, кровавое усмирение Кавказа... Ему всегда было интересно писать прозу: по крайней мере, это не больно. Ибо стих – это мука. Нет, совсем не мука творчества. Это какая-то иная боль. Как будто внутри тебя множество осколков, и в какой-то миг они собираются воедино и всеми своими острыми гранями вонзаются в мозг. У каждого осколка свой звенящий голос, и неимоверно трудно в их хоре расслышать главный. А расслышав, понять его и сложить из этой нестройности то, что люди назвали стихами. Это причиняет страшную боль, но одновременно дарит какую-то мучительную, сатанинскую радость. У него были стихи, исторгнутые мгновенно, стихи, которые раз возникнув, уже не поддавались переделкам. По просьбе литератора Краевского он пытался изменить строчку стихотворения

"из пламя и света рожденное слово"

И не вышло. Ибо это слово было действительно из пламя и света. Крайне редко стих давался ему без муки. Так было с "Молитвой", посвященной Вареньке Лопухиной. Когда он писал его, то думал о ней. Возможно, это послужило причиной той легкости, с которой он излился в просьбе о даровании счастья любимой женщине.

Лермонтов встал с дивана и подошел к окну гостиничного номера. Палящий диск солнца медленно катился по небу. С тоской подумалось о дожде, о ливне. Здесь, на Кавказе, во время дождя облака начисто скрывают горы, и Лермонтову всегда нравилось в их серовато-грязной плотности угадывать очертания Бешту или Машука. К природе у него всегда было какое-то удивительное чувство: будто он и она – одно целое и то, что дано природе, дано, хоть и в самой малости, и ему: непредсказуемость, власть над другими, загадочность. Ни один человек в мире, даже единственная по-настоящему любимая женщина, не принадлежали ему, не отдавались всецело так, как природа. Все, на чтобы он ни смотрел, казалось ему живым и понимающим. Каспийской море действительно виделось таким, каким он описал его в "Дарах Терека":

И старик во блеске власти
Встал могучий, как гроза,
И оделись влагой страсти
Темно-синие глаза.

Природа для Лермонтова на самом деле имела глаза, уши, сердце. В общении с ней он не мог себе позволить быть едким, самоуверенным и заносчивым. С тем, что принадлежит тебе, так не обращаются.

Казалось, он смог оживить пустыню, когда писал, как

...Шел, колыхаясь, как в море челнок,
Верблюд за верблюдом, взрывая песок...

В то вечер, когда в его мозгу родились строчки о кремнистом пути, он понял, что должен пройти это путь до конца. А до конца – означало прожить жизнь здесь, на этой земле. Ибо с ранней юности его не оставляло чувство, что он не отсюда и не здесь его дом. Потому и сказал однажды: "душа моя должна прожить в земной неволе недолго". Он уже давно, лет с шестнадцати, понял и принял свою уникальность как нечто данное, но более недоступное никому. В тот миг его захлестнула волна гордости, ликования, но отнюдь не благодарности к тому, кто наградил его этим даром... Но и это время прошло. И древняя соломоновская фраза приобрела для него сейчас новый смысл: "И это пройдет..." А сегодня, да и вообще, он уже не хотел умирать. Как ни странно, в одно из множества мгновений он понял, что его место здесь и был к своему предназначению готов. Но Мартышка, глупый, самовлюбленный болтун... Каким образом он затесался в его жизнь, чего он хочет? Дуэли? Так будет ему дуэль! Хотя Лермонтов предпочел бы извиниться, и Мартынов об этом знает. Но твердит, как истукан: "стреляться, стреляться!" Хотя, кто будет стрелять? Лермонтов? Нет, он заранее сказал, что выстрелит в воздух. А злости Мартынова ни за что не хватит для последнего броска. Так зачем нужна эта глупая дуэль? Чтобы потом напиться вдрызг кахетинского и уничтожить весь шашлык, который мастерски готовит армянин Найтаки? Чушь! Но Мартышка требует дуэли...

Где-то рядом уже давно жужжит муха, назойливо отвлекая внимание. Лермонтов отошел от окна, повернулся и понял, что это не муха, а Столыпин, который смотрит на него, как на сумасшедшего и в десятый раз повторяет:

- Мишель, уже третий час, пора ехать. В пять мы должны быть в кофейне Рошке.

- Да, Алеша, сейчас, - Лермонтов задумчиво поглаживал карандашиком усы. Алеша, - он вдруг повернул голову и хотел задать вопрос, всплывший из омута подсознания: почему Монго, "прекрасный Столыпин", его троюродный дядя, который младше своего племянника на три года, участвует уже во второй дуэли Лермонтова, и не сделал ничего, чтобы уговорить обе стороны покончить дело миром? Лермонтов хотел спросить, но не спросил. Впервые он сначала подумал перед тем, как сказать. Вместо этого он воскликнул:

- Едем! Как ты думаешь, Le beau Столыпин, кофе фрау Рошке также горяч, как горячо сегодня солнце? Господи, Алеша, как я хочу дождя в Пятигорске!

***

Подъезжая к колонии Каррас, Лермонтов взглянул в небо и издал радостный возглас:

- Смотри, Алеша, будет гроза!

Действительно, со стороны Бешту двигалась огромная туча, ветер нес пыль путникам в лицо. Лермонтов с наслаждением подставил лицо ветру. Весь облик его выражал нетерпение: скорей бы разразилась буря! Столыпин нахмурился:

- Нужно успеть до дождя. Гроза будет сильной.

Лермонтов его не слушал. Он думал, что завтра напишет бабушке и попросит прислать еще книг. Бабушка... Вспомнилось стихотворение хорошей подруги графини Додо Ростопчиной, написанное по случаю его отъезда на Кавказ. В нем были строчки, посвященные бабушке:

Но есть заступница родная
С заслугою преклонных лет
Она ему конец всех бед
У неба вымолит, рыдая.

И в сердце поселилась щемящая нежность. Он не мог понять, почему сегодняшний день кажется ему какой-то нелепой фантасмагорией: утром эта жара в Железноводске, скачка в Пятигорск, теперь эта странная встреча в кофейне перед дуэлью. Отсюда все ее участники отправятся к месту, выбранному секундантами. У Лермонтова не было никакого желания смотреть на тупое упорство, написанное на лице Мартынова. Но ему не пришлось этого делать: в кофейне, за столиком сидела блондинка, голову которой украшало золотое бандо . Издалека ее лицо сильно напоминало другие любимые черты – глаза и нежный овал личика Вареньки Лопухиной. Но Лермонтов знал, что ошибся. Он обманывался так каждый раз, когда встречался со своей миленькой кузиной Катенькой Быховец. Кузина Лермонтова не знала о предстоящей дуэли и увлеченно спорила о чем-то с князем Васильчиковым. Тот, чинно опираясь на трость, с важность кивал в ответ. Против воли Лермонтова разобрал смех: видно не зря он прозвал Васильчикова князем-умником. Никогда двадцатитрехлетний князь не вел себя соответственно своему возрасту.

- Мишель! – Катенька неосторожно звякнула кофейной чашечкой о блюдце. – Как я рада вас видеть!

- Cousine , вам и не снилась, радость, подобная моей! – Лермонтов склонился и вежливо пощекотал усами ее пальчики. – Катенька, осчастливьте бедного офицера, прогуляйтесь со мной.

- С удовольствием, - девушка тряхнула кудрями. Взмахнув пышной юбкой, она повернулась к сидящим:

- Господа, я вас покидаю.

Они гуляли долго. Лермонтов сумбурно и тоскливо говорил об уходящем времени, о желании вернуться домой, о женщине, которой не рядом. Катенька участливо качала головой и делала это так усердно, что ее бандо свалилось под ноги Лермонтову.

Изумив ее грацией, не свойственной людям крепкого сложения, Лермонтов легко подхватил украшение.

- Я оставлю его у себя – он озорно улыбнулся и спрятал его в карман.

Они уже подходили к кофейне. Лермонтов не хотел заходить внутрь, и, прощаясь с ней, сказал:

- Я подожду их в саду. Прощайте, Катенька. Чуть помедлив, он поднес ее бледные руки к губам и прошептал:

- Cousine, душенька, счастливее этого часа не будет больше в моей жизни.

Катенька легко коснулась его щеки и впорхнула в кофейню.

Кофейня немки А.И. Рошке была расположена в садике, а неподалеку стояли каменный стол и скамья, и Лермонтов безотчетно свернул туда. Он провел рукой по прохладному шероховатому камню и сел на скамью. Издалека доносился голос Монго; Васильчиков что-то уточнял насчет пистолетов, на его вопросы мрачно отвечал Мартынов. Где-то прогремел гром. Лермонтов вздрогнул и тотчас радостно улыбнулся: он вдруг понял, какими словами описать характер генерала Ермолова в его будущем романе. Будет страшно жаль, если навязанная Мартышкой дуэль сорвет эти планы. В настоящий момент ему меньше всего хотелось уходить, но ни страха, ни ужаса он не испытывал. Он так часто видел смерть, не сосчитать тех атак, в которые ходил летучий эскадрон поручика Тенгинского пехотного полка Михаила Лермонтова. Он лишь удивлялся, почему целый день думает о том, что непременно погибнет? Лермонтов много думал о смерти, часто желал ее, потому что не было на земле существа, которое понимало его. Большинство родственников и друзей полагали, что его вызывающее, саркастичное поведение всего лишь поза, рисовка. Это была лишь половина правды. Он грустно улыбнулся и оторвал иголочку у синей ели, раскинувшей свои лапы над его головой. Другая половина правды в том, что он всегда ощущал себя одиноким. Как будто в каком-то ином измерении с ним был кто-то, но оставил его в пути. И вот уже много лет он ищет этот путь, пытаясь вернуться. Из задумчивости его вывел голос Столыпина:

- Миша, где ты? – вопрос прозвучал неожиданно.

- Здесь я, - Лермонтов неохотно встал со своей скамьи и, легко пригнувшись, вышел из своего укрытия. Пройдя мимо Монго, равнодушно бросил:

- Поехали!

Вскочив на коня, он неожиданно вспомнил рисунок, чернилами исполненный им в тетради со стихами. В одну из острых минут одиночества он нарисовал рыцаря на коне и доспехах. Рисование всегда давалось легко. И вдруг потрясла его мысль, что панцирь, в который закован рыцарь, это его, Лермонтова, панцирь. Неловким движением руки он опрокинул чернильницу, но остатками ее содержимого написал внизу страницы:

Мчись же быстрее, летучее время!
Душно под новой бронею мне стало!
Смерть, как приедем, поддержит мне стремя,
Слезу и сдерну с лица я забрало.

А сегодня, возможно, он уже не по своей воле поднимет забрало и взглянет в лицо той, что ждет его, поддерживая стремя. А он почему-то не хочет спешить...

Гром грохотал уже где-то рядом, небо почернело, и Лермонтов неожиданно ощутил острое желание почувствовать горячий луч солнца на своей щеке.

***

Дуэль была назначена на шесть часов вечера на проселочной дороге около Перкальской скалы с северной стороны Машука. Условия дуэли жесткие: барьер – десять шагов. Глебов, прерывисто дыша, сказал, что на таких условиях настоял Мартынов. Лермонтов не возражал. У него появилось странное чувство: одна половина его существа действовала, двигалась, а другая безучастно наблюдала за происходящим со стороны.

Васильчиков сказал, что Лермонтов будет стоять выше, лицом к Бештау, а Мартынов – ниже, лицом к Машуку. Каждый имел право на три выстрела. Лермонтов впервые подумал, что условия, с позволения сказать, смертельные. Пожав плечами, он встал на свое место и поднял пистолет дулом вверх.

Глебов отбежал на расстояние и, дав команду "сходись!", начал считать. Он вел себя нетерпеливо, весь дергался, все время смотрел в небо и поправлял фуражку.

Раз! Мартынов быстрыми шагами пошел к барьеру. Лермонтов презрительно усмехнулся и даже с некоторым интересом стал следить за его стараниями. Сам с места не двинулся.

Два! – голос Глебова звучал резко. Мартынов стоял, обхватив руками пистолет, и все еще прицеливался. Лермонтов развернулся к нему правым боком, прикрывая согнутой рукой с пистолетом себе грудь. И даже с некоторым нетерпением стал ждать, когда же Мартынов наконец решится. Как – то еще не верилось, что " большой кинжал" все-таки спустит курок. После команды "три" по Дуэльному Кодексу стрелять строго запрещалось. Лермонтов смотрел на противника, и ему казалось, что он картонная мишень, по которым их учили стрелять в Школе. Вот сейчас Мартышка выстрелит, и Лермонтов закачается из стороны в сторону: раз-два, раз-два...

Три! Выстрела еще не было. И Лермонтов уже опустил руку, считая, что дуэль окончена, так как стрелять уже было нельзя. Тут он вздрогнул от истеричного выкрика Столыпина:

- Стреляйте или я разведу вас! Ну!!! – голос Монго дрожал от напряжения. "Почему Монго, - подумал Лермонтов, - ведь считает Глебов?"

Мартынов, глядя в глаза Лермонтову, спустил курок.

Вместе с разрывающей тело горячей болью пришла мысль: "я недооценил вас обоих – ни Мартышку, ни тебя, мой прекрасный Столыпин..."

И тут исполнилось его сегодняшнее желание: началась страшная гроза, Машук, казалось, рассыпался на части. Люди, стоявшие в оцепенении, бросились врассыпную. Столыпин крикнул, что едет в город за доктором и повозкой. Этот всегда практичный человек почему-то не позаботился ни о том, ни о другом...Лермонтов, лежавший в луже крови, казался мертвым. Все участники дуэли вслед за Мартыновым бросились к лошадям. Через несколько минут смертельно раненый поручик Лермонтов остался один.

Он был еще жив. Лужа крови росла. Лермонтов лежал совершенно один под проливным дождем. Внутри хлюпало пробитое легкое, кровь подступала к горлу, струи дождя били в лицо... Цепляясь за гаснущее сознание, Лермонтов даже не удивлялся, что он один. Он понял, что знал это всегда, знал уже тогда, когда писал на французском:

Но что страшнее смертной муки,
Никто к нему не тянет руки.
Нет, он не пулею убит,
А тем, что здесь один забыт...

Умирающий Лермонтов пролежал один под дождем четыре с половиной часа. Он лежал, вдыхая собственную кровь вперемежку с водой, и уже не думал. Мысли умерли.

Во время перевозки в дрогах, подпрыгивающих на ухабах, он прохрипел с надеждой, что его услышат: "умираю..." Слышал его только слуга Христофор Саникадзе.

Последний раз сверкнула молния, осветив маленький белый домик под камышовой крышей. Там на узкой солдатской кушетке лежал убитый поручик Михаил Юрьевич Лермонтов.

Пройдет время, и о нем скажут: он стал бы гением земли русской. Но не успел...

Ростов-на-Дону
2004 г.